«Ничего о Таджикистане тогда в Москве не знали»

Сегодня исполняется десять лет с того дня, как в Москве было подписано соглашение о мире в Таджикистане. Оно положило конец одной из самых ужасных войн на территории бывшего СССР, продолжавшейся без малого пять лет. О том, как начинался переговорный процесс между таджикским правительством и исламо-демократической оппозицией во главе с ныне покойным Саидом Абдулло Нури, обозревателю «Времени новостей» Аркадию ДУБНОВУ рассказал бывший первый заместитель министра иностранных дел России, экс-министр по делам СНГ Анатолий АДАМИШИН.

-- Анатолий Леонидович, как вас, известного советского дипломата, начинавшего карьеру на Смоленской площади помощником Андрея Громыко, угораздило оказаться таджикским миротворцем?

-- В конце 80-х -- начале 90-х годов сидел я вполне хорошо и комфортно последним советским и первым российским послом в Риме. В 1992 году тогдашний глава МИД России Андрей Владимирович Козырев позвал меня назад. На МИД шли серьезные нападки со всех сторон, Козыреву нужна была помощь. Приехал я тогда в Москву в самое пекло первым замминистра иностранных дел и был, что называется, брошен на СНГ. А что тогда там было самым острым? Таджикистан -- конфликт, гражданская война...

А я в этом деле ни хрена не соображаю, поскольку ничего о Таджикистане тогда не знали -- ну, советская республика, Памир, хлопок, все хорошо... И вдруг теперь это другое государство, непонятное для привыкших к советским стереотипам -- социализм, компартия.

-- И в какой мере это незнание обстановки сказалось на принимаемых решениях?

-- Это привело к тому, что мы тогда фактически встали в таджикском конфликте на сторону исламистов. Считалось, что коммуняки -- это самое плохое, что может быть. Если ты был в компартии Таджикистана, значит, замарал себя -- и все, тебя уже не поддерживают. Я в первую очередь столкнулся с этим. Ну, хорошо, коммунисты довели страну до ручки. Но, выбирая из двух зол между исламистами, ведущими гражданскую войну при поддержке Ирана, Пакистана, и теми, кто пытается защищать свои связи с Россией, мы поддерживали исламистов. Да еще как поддерживали -- вплоть до того, что знаменитую российскую 201-ю дивизию, опору нашу в регионе, мы готовы были передать в двойное подчинение: с одной стороны, Москве, а с другой -- местному начальству с исламистским уклоном. Вот против этого я первым делом повел изнурительную и тяжелую борьбу.

Главным содержанием моей деятельности в 1992 году стала необходимость покончить с безапелляционным отказом Москвы поддерживать «старую власть» в Таджикистане только потому, что она была коммунистической. Я тогда набрал в нашем МИДе группу хороших профессионалов и послал одного из них к лидерам соседних с Таджикистаном республик -- Назарбаеву, Каримову. И то, что они тогда поддерживали коммунистов в Таджикистане, во многом изменило российскую позицию.

Помню одно заседание правительства, где я заменял отсутствующего Андрея Козырева. Бывший тогда и.о. премьера Егор Гайдар поворачивается ко мне и говорит: «А ведь мы не знаем, что делать с Таджикистаном!». Отвечаю ему: «В первую очередь нам надо перестать оказывать явную поддержку одной из сторон, постараться оказаться там над схваткой и однозначно сохранить под своим контролем 201-ю дивизию». В итоге удалось привести к власти Эмомали Рахмонова, который стал сейчас Рахмоном -- тогда он представлялся совершенно необходимой фигурой.

-- Но его тогда совершенно никто не знал. Я помню шок многих депутатов 16-й сессии Верховного совета Таджикистана в Худжанде в 1992 году, когда им представили худощавого председателя Кулябского облисполкома. Тогда уже говорили, что выбор этот был сделан главным образом в Ташкенте...

-- Не стану с этим спорить. Без учета мнения Ислама Каримова в Таджикистане тогда мало что делалось, узбеки считали Таджикистан чуть ли не своей вотчиной. Главное, что фигура Рахмонова оказалась компромиссной как внутри этой республики, так и за ее пределами. Спустя короткое время возник вопрос национального примирения в Таджикистане.

-- Но была и жуткая гражданская война, где таджики безжалостно вырезали друг друга десятками тысяч, а проигравшие исламо-демократы бежали от победителей-коммунистов в Афганистан.

-- Жестокость там с обеих сторон была азиатской. Но когда пришло время примирения, оказалось, что все лидеры исламистов, несмотря на массовую поддержку внутри страны, жили в эмиграции -- в основном в Иране. Они не хотели разговаривать с Рахмоновым, это, говорили они, «марионетка русских», мы хотим разговаривать с его хозяевами. И вот парадокс -- мы в Москве уже были готовы разговаривать с лидерами исламистов, но этого не хотел Рахмонов. Помню, как я летал к Рахмонову, чтобы, с одной стороны, уговаривать его согласиться, а с другой -- выкручивать ему руки, добиваясь права России взять на себя попытки сделать первые шаги к национальному примирению таджиков. В конце концов Рахмонов согласился.

И мы полетели в Иран. Там с помощью иранцев - помню, Велаяти тогда был министром иностранных дел -- мы начали разговаривать с Акбаром Тураджонзода и его соратниками из таджикской оппозиции.

-- По случаю десятилетия мирного соглашения Эмомали Рахмон в числе прочих наградил Али Акбара Велаяти орденом. Вас в этом списке нет...

-- Правда? (заразительно смеется. -- А.Д.). Ну, вот видите, страна не помнит своих героев. Хотя, когда на международных конференциях я встречаю таджиков, они мне говорят, что меня в Таджикистане хорошо помнят...

Иранцы тогда действительно здорово помогли достичь там компромисса. Рахмонову надо было делиться властью, а он, естественно, не хотел. Исламисты, требуя власти, тоже были настроены радикально. Задача была усадить их всех вместе за один стол, и мне это, скажу без ложной скромности, удалось. Первые контакты между властью в Душанбе и таджикской оппозицией начались при посредничестве спецпредставителя ООН по Таджикистану именно в Москве, а не в Женеве, как предлагали некоторые деятели.

-- Тогда важную роль сыграл президент Узбекистана Ислам Каримов. Сделав ставку поначалу только на Рахмонова, он убедился затем, что исламо-демократическая оппозиция -- реальная сила, с которой надо считаться. В результате он пригласил в Ташкент для переговоров одного из ее лидеров Акбара Тураджонзода.

-- Позиция Каримова имела серьезное значение. Ташкент имел сильнейшие рычаги влияния на Душанбе -- большая узбекская община в Таджикистане, возможность в любой момент перекрыть вентиль на трубе с узбекским газом, идущим к таджикам. А лидеры оппозиции были вполне адекватные люди и искушенные политики. Исламских лозунгов они на переговорах не выдвигали. Как и любая другая оппозиция, они стремились к власти.

-- Президент Таджикистана сегодня настаивает на уникальности межтаджикского примирения в современном миротворчестве. Вы согласны с такой оценкой?

-- Пожалуй, я соглашусь с Рахмоновым, мало кто готов был, как он, поделиться властью со своими противниками. Ему удалось опровергнуть известный тезис Генри Киссинджера, согласно которому властью никогда не делятся.

Аркадий ДУБНОВ
«Время новостей»
28 Jun 2007

Экономика События и мнения Политический процесс Коррупция! Extra АРХИВ